Интервью: Мик Харрис легендарный барабанщик Napalm Death про запись Scum и ад городской жизни
Ты до сих пор живёшь в Бирмингеме, хотя любишь природу и рыбалку. Никогда не хотелось переехать за город, как это сделал Джастин Бродрик?
Очень хотелось бы. Правда, хотелось бы. Но у меня никогда не было такого "карьерного прорыва", ненавижу это выражение, какой случился у Джастина, поэтому такой возможности у меня просто не было. В финансовом плане вообще никаких шансов. Мы с моей партнёршей живём в муниципальном доме*, у нас двое детей, так что это попросту невозможно. Но однажды мы обязательно переедем к морю. Я точно не собираюсь до конца жизни мучиться в этом сраном городе, который ненавижу. Потому что я ненавижу Бирмингем практически по тем же причинам, что и Джастин. Дело в том, что я живу здесь очень давно и видел, как город менялся. И он становится всё хуже и хуже. Я никогда не зарабатывал больших денег, и музыка, которую я создавал, никогда не принесёт серьёзного дохода, у меня никогда не было той материальной поддержки, которая получалась у Джастина. У него такая поддержка была, и к счастью, всё получилось. Его музыка находила отклик у, не могу сказать, что у масс, но всё же у гораздо более широкой аудитории, потому что она строилась вокруг гитар. А Scorn, как некоторые говорили, был настоящим коммерческим самоубийством. Но именно этим я и хотел заниматься.
*прим. пер. - в муниципальном доме аренда обычно заметно ниже рыночной. другими словами Мик хочет сказать: «мы относимся к рабочему классу и живём довольно скромно». Это важная социальная деталь, которая сразу понятна британцам.
Scorn стал для тебя идеальным продолжением после Napalm Death?
Для тех идей, которые у меня были, мне необходимо было сделать этот шаг. Кто-то считал это безумием, особенно в тот момент, когда грайнд только начал набирать обороты и у него появились реальные перспективы. Но я всегда любил экспериментировать и до сих пор люблю. Я человек, который просто обожает звук. Я и сейчас люблю звук и хочу постоянно двигаться дальше, дальше и дальше. Думаю, все понимают, что именно поэтому я и ушёл из Napalm Death.
И получается, что сам город, а точнее, твоя ненависть к нему, повлиял на звучание Scorn не меньше, чем когда-то на звучание Napalm?
Именно город и породил эту музыку. Он создал Napalm. Он был важной частью того, чем стал Napalm, и то же самое произошло со Scorn. Всё это желание вырваться наружу, сбежать, мне кажется, очень хорошо слышно в музыке. Она была способом выплеснуть всё это наружу. Napalm был настоящим взрывом, отличным способом выпустить гнев. Со Scorn было то же самое, только вместо скорости всё строилось на низких частотах, на этой почти мантрической, давящей пульсации басов. Это просто способ избавиться от внутреннего напряжения.
Очень хотелось бы. Правда, хотелось бы. Но у меня никогда не было такого "карьерного прорыва", ненавижу это выражение, какой случился у Джастина, поэтому такой возможности у меня просто не было. В финансовом плане вообще никаких шансов. Мы с моей партнёршей живём в муниципальном доме*, у нас двое детей, так что это попросту невозможно. Но однажды мы обязательно переедем к морю. Я точно не собираюсь до конца жизни мучиться в этом сраном городе, который ненавижу. Потому что я ненавижу Бирмингем практически по тем же причинам, что и Джастин. Дело в том, что я живу здесь очень давно и видел, как город менялся. И он становится всё хуже и хуже. Я никогда не зарабатывал больших денег, и музыка, которую я создавал, никогда не принесёт серьёзного дохода, у меня никогда не было той материальной поддержки, которая получалась у Джастина. У него такая поддержка была, и к счастью, всё получилось. Его музыка находила отклик у, не могу сказать, что у масс, но всё же у гораздо более широкой аудитории, потому что она строилась вокруг гитар. А Scorn, как некоторые говорили, был настоящим коммерческим самоубийством. Но именно этим я и хотел заниматься.
*прим. пер. - в муниципальном доме аренда обычно заметно ниже рыночной. другими словами Мик хочет сказать: «мы относимся к рабочему классу и живём довольно скромно». Это важная социальная деталь, которая сразу понятна британцам.
Scorn стал для тебя идеальным продолжением после Napalm Death?
Для тех идей, которые у меня были, мне необходимо было сделать этот шаг. Кто-то считал это безумием, особенно в тот момент, когда грайнд только начал набирать обороты и у него появились реальные перспективы. Но я всегда любил экспериментировать и до сих пор люблю. Я человек, который просто обожает звук. Я и сейчас люблю звук и хочу постоянно двигаться дальше, дальше и дальше. Думаю, все понимают, что именно поэтому я и ушёл из Napalm Death.
И получается, что сам город, а точнее, твоя ненависть к нему, повлиял на звучание Scorn не меньше, чем когда-то на звучание Napalm?
Именно город и породил эту музыку. Он создал Napalm. Он был важной частью того, чем стал Napalm, и то же самое произошло со Scorn. Всё это желание вырваться наружу, сбежать, мне кажется, очень хорошо слышно в музыке. Она была способом выплеснуть всё это наружу. Napalm был настоящим взрывом, отличным способом выпустить гнев. Со Scorn было то же самое, только вместо скорости всё строилось на низких частотах, на этой почти мантрической, давящей пульсации басов. Это просто способ избавиться от внутреннего напряжения.
Napalm Death в 1986 году, с Джастином Бродриком (первый слева) в составе
Если чувства разочарования городской жизнью никуда не делись, мог бы ты когда-нибудь снова начать играть экстремальную музыку?
Очень сложный вопрос. Как ты понимаешь, мне его задают буквально каждый день. Если честно, дело в моём психическом состоянии, и это совсем непросто. Я живу с этим каждый день, поэтому, скорее всего, ответ - нет. Разве что однажды за барабаны меня сможет посадить Джон Зорн. Мы до сих пор поддерживаем связь, и он единственный человек, с которым мне удалось спокойно обо всём поговорить. Он полностью понимает мою ситуацию и никогда меня не осуждает. Я и раньше безмерно уважал Джона, и за его музыку, и за все годы, что мы знакомы и работали вместе. Он по-прежнему остаётся на связи, никогда меня не осуждал, предлагал мне множество интересных проектов, но мне приходилось отказываться. Для меня это непростая тема, потому что никогда нельзя говорить «никогда». Возможно, когда-нибудь это случится. Но я не знаю.
Но разве нельзя было бы заняться каким-нибудь проектом без давления, чтобы это не мешало ни твоей работе, ни привычному образу жизни?
Дело в том, что я ненавижу свою игру на барабанах. У меня серьёзная проблема с неприятием самого себя. И бороться с этим очень тяжело, когда это происходит каждый день. Пока ты не справишься с этим, бессмысленно даже думать о том, чтобы снова взять в руки барабанные палочки и пытаться что-то играть. Палочки я, кстати, держу в руках почти каждый день, в колледже, когда передаю их студентам или что-то показываю. Почти каждый день я могу пару раз ударить по барабанам. Но это длится совсем недолго. А потом... Когда я заканчиваю играть и выхожу из комнаты, меня переполняет такая ненависть... Я, блядь, ненавижу свои барабаны. Ненавижу то, как я играю. Это большая проблема. Не хочу слишком много об этом говорить. Это моя личная проблема. Может быть, однажды я её преодолею. Потому что где-то глубоко внутри я всё ещё думаю, что способен играть. Конечно, есть сомнения, но всё же я верю, что смогу. И когда такой человек, как Джон Зорн, продолжает верить в меня и понимает те внутренние барьеры и стены, которые меня останавливают, для меня это очень много значит. Год назад я попробовал снова. Играл с одним гитаристом. Сначала мне показалось, что всё получается, но потом понял, нет. Совсем нет. Я подумал: «Нет, я не могу». До этого прошло три года после ещё одной попытки, с одной итальянской группой, но и там всё развалилось. Мне до сих пор нравится сидеть за барабанной установкой. Нравится иногда немного поиграть. Но внутри слишком много ненависти. Слишком много всего дерьма.
Вообще-то после игры должно становиться легче. Если сейчас приходится себя заставлять, то в этом просто нет смысла.
Да. Спасибо. Именно поэтому мне нравится работать со студентами. Видишь их улыбки, чувствуешь, что ты нужен. Что твой опыт и знания действительно кому-то полезны.
Каждый год приходят новые ребята, и рано или поздно они узнают, что перед ними, мать его, Мик Харрис из Napalm Death. Обычно мы успеваем немного поговорить, а потом я говорю: «Оставьте меня в покое. И только не включайте YouTube. Мне не нужны эти напоминания!» (смеётся). Но они замечательные. Мне приятно их слушать. И больше всего мне нравится, что они действительно занимаются: репетируют, репетируют и ещё раз репетируют. Я так никогда не делал. Я самоучка. И именно это во многом сделало Napalm таким, каким он был. Джастин тогда говорил, и, наверное, сказал бы сейчас то же самое, что я просто гиперактивный. Я был гиперактивным пацаном, у которого было море энергии. Я никогда не думал: «Надо играть лучше, чем кто-то другой». Я думал только: «Надо играть ещё быстрее! Сильнее атакуй, Харрис!» Это было естественным продолжением моего характера. По большому счёту во мне мало что изменилось. Поэтому я знаю: если однажды снова сяду за установку, то смогу получить от этого удовольствие. Просто сейчас для этого ещё не пришло время.
Очень сложный вопрос. Как ты понимаешь, мне его задают буквально каждый день. Если честно, дело в моём психическом состоянии, и это совсем непросто. Я живу с этим каждый день, поэтому, скорее всего, ответ - нет. Разве что однажды за барабаны меня сможет посадить Джон Зорн. Мы до сих пор поддерживаем связь, и он единственный человек, с которым мне удалось спокойно обо всём поговорить. Он полностью понимает мою ситуацию и никогда меня не осуждает. Я и раньше безмерно уважал Джона, и за его музыку, и за все годы, что мы знакомы и работали вместе. Он по-прежнему остаётся на связи, никогда меня не осуждал, предлагал мне множество интересных проектов, но мне приходилось отказываться. Для меня это непростая тема, потому что никогда нельзя говорить «никогда». Возможно, когда-нибудь это случится. Но я не знаю.
Но разве нельзя было бы заняться каким-нибудь проектом без давления, чтобы это не мешало ни твоей работе, ни привычному образу жизни?
Дело в том, что я ненавижу свою игру на барабанах. У меня серьёзная проблема с неприятием самого себя. И бороться с этим очень тяжело, когда это происходит каждый день. Пока ты не справишься с этим, бессмысленно даже думать о том, чтобы снова взять в руки барабанные палочки и пытаться что-то играть. Палочки я, кстати, держу в руках почти каждый день, в колледже, когда передаю их студентам или что-то показываю. Почти каждый день я могу пару раз ударить по барабанам. Но это длится совсем недолго. А потом... Когда я заканчиваю играть и выхожу из комнаты, меня переполняет такая ненависть... Я, блядь, ненавижу свои барабаны. Ненавижу то, как я играю. Это большая проблема. Не хочу слишком много об этом говорить. Это моя личная проблема. Может быть, однажды я её преодолею. Потому что где-то глубоко внутри я всё ещё думаю, что способен играть. Конечно, есть сомнения, но всё же я верю, что смогу. И когда такой человек, как Джон Зорн, продолжает верить в меня и понимает те внутренние барьеры и стены, которые меня останавливают, для меня это очень много значит. Год назад я попробовал снова. Играл с одним гитаристом. Сначала мне показалось, что всё получается, но потом понял, нет. Совсем нет. Я подумал: «Нет, я не могу». До этого прошло три года после ещё одной попытки, с одной итальянской группой, но и там всё развалилось. Мне до сих пор нравится сидеть за барабанной установкой. Нравится иногда немного поиграть. Но внутри слишком много ненависти. Слишком много всего дерьма.
Вообще-то после игры должно становиться легче. Если сейчас приходится себя заставлять, то в этом просто нет смысла.
Да. Спасибо. Именно поэтому мне нравится работать со студентами. Видишь их улыбки, чувствуешь, что ты нужен. Что твой опыт и знания действительно кому-то полезны.
Каждый год приходят новые ребята, и рано или поздно они узнают, что перед ними, мать его, Мик Харрис из Napalm Death. Обычно мы успеваем немного поговорить, а потом я говорю: «Оставьте меня в покое. И только не включайте YouTube. Мне не нужны эти напоминания!» (смеётся). Но они замечательные. Мне приятно их слушать. И больше всего мне нравится, что они действительно занимаются: репетируют, репетируют и ещё раз репетируют. Я так никогда не делал. Я самоучка. И именно это во многом сделало Napalm таким, каким он был. Джастин тогда говорил, и, наверное, сказал бы сейчас то же самое, что я просто гиперактивный. Я был гиперактивным пацаном, у которого было море энергии. Я никогда не думал: «Надо играть лучше, чем кто-то другой». Я думал только: «Надо играть ещё быстрее! Сильнее атакуй, Харрис!» Это было естественным продолжением моего характера. По большому счёту во мне мало что изменилось. Поэтому я знаю: если однажды снова сяду за установку, то смогу получить от этого удовольствие. Просто сейчас для этого ещё не пришло время.
Гиперактивный Мик Харрис
Ненависть к собственной игре появилась уже после Napalm?
Да, гораздо позже, примерно в 1998 году. До этого у меня всегда были проблемы с уверенностью в себе, это со мной с самого детства. Но именно ненависть к себе появилась, кажется, в 1998-м, когда я ушёл из проекта Painkiller. Painkiller не добился какого-то большого успеха, но это был мой последний проект, где я играл на барабанах.
Наверное, играть в Napalm было невероятным ощущением. Вы играли музыку, которой до вас никто не играл. Адреналин после концертов и репетиций, должно быть, был сумасшедшим.
Тогдашняя энергия была как настоящий вихрь. Мы писали песни настолько быстро, что у нас просто не оставалось времени думать. Сейчас, наоборот, времени на раздумья слишком много. Всё обязательно должно быть идеальным. Но это уже отдельная тема, не хочу сейчас рассуждать о том, как сегодня записывают музыку. У нас же всегда присутствовал элемент риска. Мы были толком не отрепетированы. Просто заходили в студию и записывали всё настолько быстро, насколько могли. Это прекрасно слышно на сессиях для Джона Пила, особенно на первой. Мы пришли, записали двенадцать песен за считанные часы и ушли. Мне очень нравится, как это звучит. Считаю эту запись великолепной. Никаких наложений, кроме вокала, который записали позже. Вот так, по-моему, и нужно работать. Это единственный способ, который я признаю: играть живьём, без кликов, и уж точно без того, чтобы резать и склеивать всё в Pro Tools. Я ничего не имею против самого Pro Tools, это всего лишь инструмент записи. Проблема в том, как им начали злоупотреблять.
Как ты думаешь, современные группы слишком одержимы стремлением к совершенству?
Меня просто бесит этот барабанный звук, сжатый компрессией до полного дерьма. Что я теперь, динозавр? Нет. Очень многие думают так же. Проблема не в Pro Tools. Проблема в том, зачем делать всё настолько идеальным. Идеальным по метроному. Зачем вырезать и копировать целые куски песни? Да просто сыграйте её, чёрт возьми! Всё равно потом придётся играть её вживую. Я не понимаю этой одержимости идеальным конечным продуктом. Хотелось бы, чтобы музыканты просто заходили в хорошую комнату и выдавали всё с первого раза. Минимум возни. Минимум эквализации. Они должны знать свои инструменты, знать свой звук - баса, гитары... Просто войти в помещение и сыграть. С Napalm это был настоящий тяжёлый труд. У меня, с моей маленькой башкой, наушники постоянно сваливались, и мы приматывали их к голове скотчем. Я всё время кричал: «Можно ещё скотча?». Если сейчас наложить метроном на любую запись Napalm, в которой я играл, окажется, что темп гуляет просто ужасно. И меня это совершенно не волнует. Это человеческий фактор. Именно его сегодня почти полностью потеряли, потому что всё стало слишком идеальным.
Может быть, технически ты тогда был сырым, самоучкой, но мало кто вообще смог бы повторить ту энергию и ту подачу.
Тогда всё было именно так. У меня просто была эта энергия. Я не был разочарован в жизни или типа того. Мне просто безумно нравилось сидеть за установкой и играть настолько хорошо, насколько я мог. То немногое, что я пытался репетировать дома, быстро закончилось, сосед терпеть не мог барабаны. Я даже пытался играть в сарае, но он всё равно жаловался. На этом всё и закончилось. По сути, единственными настоящими репетициями были репетиции с Napalm. Мы так много гастролировали, что максимум, где можно было немного поиграть - это на саундчеке перед концертом. Немного постучал и всё. У меня никогда не было дома тренировочного пэда или даже пары барабанных палочек. Я просто отбивал ритмы руками, слушал пластинки, впитывал влияние других музыкантов и пытался на основе всего этого найти что-то своё.
Как думаешь, сегодня вообще возможно, чтобы группа подростков собралась и изменила экстремальную музыку так же сильно, как это когда-то сделали Napalm Death?
Мне кажется, сегодня уже нет того чувства опасности. Мы были тремя наивными пацанами. Ник получал университетское образование. Джастин ничем особенно не занимался, кроме своей одержимости музыкой. У меня было то же самое. Я бросил кулинарный колледж. Это оказалось просто не моим. Готовить я умел хорошо, но с учёбой всё было ужасно. Музыка была совсем не тем, чего хотели для меня родители. Отец сказал: «Никаких шансов». А мама ответила ему: «Дай ему три недели, Пит, и это всё закончится». Но ничего не закончилось. Я присоединился к Napalm. До этого у меня уже была группа Anorexia, но Napalm начали играть концерты, и мне это очень нравилось. А дальше всё уже стало историей. С тех пор всё сильно изменилось. Сцена распалась на множество маленьких направлений. Тогда же всё строилось на принципах DIY. Все помогали друг другу, делились чем могли и именно это делало то время таким особенным. На однодневных фестах люди делились буквально всем: помогали друг другу, ночевали вместе, добирались на концерты автостопом.
Да, гораздо позже, примерно в 1998 году. До этого у меня всегда были проблемы с уверенностью в себе, это со мной с самого детства. Но именно ненависть к себе появилась, кажется, в 1998-м, когда я ушёл из проекта Painkiller. Painkiller не добился какого-то большого успеха, но это был мой последний проект, где я играл на барабанах.
Наверное, играть в Napalm было невероятным ощущением. Вы играли музыку, которой до вас никто не играл. Адреналин после концертов и репетиций, должно быть, был сумасшедшим.
Тогдашняя энергия была как настоящий вихрь. Мы писали песни настолько быстро, что у нас просто не оставалось времени думать. Сейчас, наоборот, времени на раздумья слишком много. Всё обязательно должно быть идеальным. Но это уже отдельная тема, не хочу сейчас рассуждать о том, как сегодня записывают музыку. У нас же всегда присутствовал элемент риска. Мы были толком не отрепетированы. Просто заходили в студию и записывали всё настолько быстро, насколько могли. Это прекрасно слышно на сессиях для Джона Пила, особенно на первой. Мы пришли, записали двенадцать песен за считанные часы и ушли. Мне очень нравится, как это звучит. Считаю эту запись великолепной. Никаких наложений, кроме вокала, который записали позже. Вот так, по-моему, и нужно работать. Это единственный способ, который я признаю: играть живьём, без кликов, и уж точно без того, чтобы резать и склеивать всё в Pro Tools. Я ничего не имею против самого Pro Tools, это всего лишь инструмент записи. Проблема в том, как им начали злоупотреблять.
Как ты думаешь, современные группы слишком одержимы стремлением к совершенству?
Меня просто бесит этот барабанный звук, сжатый компрессией до полного дерьма. Что я теперь, динозавр? Нет. Очень многие думают так же. Проблема не в Pro Tools. Проблема в том, зачем делать всё настолько идеальным. Идеальным по метроному. Зачем вырезать и копировать целые куски песни? Да просто сыграйте её, чёрт возьми! Всё равно потом придётся играть её вживую. Я не понимаю этой одержимости идеальным конечным продуктом. Хотелось бы, чтобы музыканты просто заходили в хорошую комнату и выдавали всё с первого раза. Минимум возни. Минимум эквализации. Они должны знать свои инструменты, знать свой звук - баса, гитары... Просто войти в помещение и сыграть. С Napalm это был настоящий тяжёлый труд. У меня, с моей маленькой башкой, наушники постоянно сваливались, и мы приматывали их к голове скотчем. Я всё время кричал: «Можно ещё скотча?». Если сейчас наложить метроном на любую запись Napalm, в которой я играл, окажется, что темп гуляет просто ужасно. И меня это совершенно не волнует. Это человеческий фактор. Именно его сегодня почти полностью потеряли, потому что всё стало слишком идеальным.
Может быть, технически ты тогда был сырым, самоучкой, но мало кто вообще смог бы повторить ту энергию и ту подачу.
Тогда всё было именно так. У меня просто была эта энергия. Я не был разочарован в жизни или типа того. Мне просто безумно нравилось сидеть за установкой и играть настолько хорошо, насколько я мог. То немногое, что я пытался репетировать дома, быстро закончилось, сосед терпеть не мог барабаны. Я даже пытался играть в сарае, но он всё равно жаловался. На этом всё и закончилось. По сути, единственными настоящими репетициями были репетиции с Napalm. Мы так много гастролировали, что максимум, где можно было немного поиграть - это на саундчеке перед концертом. Немного постучал и всё. У меня никогда не было дома тренировочного пэда или даже пары барабанных палочек. Я просто отбивал ритмы руками, слушал пластинки, впитывал влияние других музыкантов и пытался на основе всего этого найти что-то своё.
Как думаешь, сегодня вообще возможно, чтобы группа подростков собралась и изменила экстремальную музыку так же сильно, как это когда-то сделали Napalm Death?
Мне кажется, сегодня уже нет того чувства опасности. Мы были тремя наивными пацанами. Ник получал университетское образование. Джастин ничем особенно не занимался, кроме своей одержимости музыкой. У меня было то же самое. Я бросил кулинарный колледж. Это оказалось просто не моим. Готовить я умел хорошо, но с учёбой всё было ужасно. Музыка была совсем не тем, чего хотели для меня родители. Отец сказал: «Никаких шансов». А мама ответила ему: «Дай ему три недели, Пит, и это всё закончится». Но ничего не закончилось. Я присоединился к Napalm. До этого у меня уже была группа Anorexia, но Napalm начали играть концерты, и мне это очень нравилось. А дальше всё уже стало историей. С тех пор всё сильно изменилось. Сцена распалась на множество маленьких направлений. Тогда же всё строилось на принципах DIY. Все помогали друг другу, делились чем могли и именно это делало то время таким особенным. На однодневных фестах люди делились буквально всем: помогали друг другу, ночевали вместе, добирались на концерты автостопом.
Napalm Death в 1988 году
Как тебе кажется, возможно ли возвращение к DIY-этике?
Есть ощущение, что именно это сейчас и происходит. И это правильно. Судя хотя бы по тому, что я вижу в колледже, студенты всё чаще сами организуют концерты и придумывают разные форматы таких ивентов. Всё больше пабов снова начинают пускать промоутеров и разрешают использовать свои помещения. Им это тоже выгодно, нужно привлекать посетителей, будь то площадка на пятьдесят или на сто человек. Это действительно должно происходить. Конечно, нам повезло, что есть интернет, с его помощью гораздо проще донести свою музыку до людей. Но если говорить о живой сцене, о том, чтобы снова выходить «на улицы», мне кажется, дух DIY действительно возвращается. Сейчас снова продаётся больше гитар. Был период, когда вертушек для винила продавалось больше, чем гитар, но теперь гитар снова покупают больше. Я уверен, что только благодаря DIY сцена сможет по-настоящему возродиться.
Scum был невероятно важен для всех вас, и в профессиональном, и в личном смысле. Ты понимаешь, почему остальные участники не очень любят говорить об этом альбоме?
Жаль, что они не хотят об этом говорить и никогда особенно не хотели, но, в конечном счёте, всё упирается в отношения с лейблом. Лично для меня Earache сделал только хорошее. Всё очень просто: мой двоюродный брат увлёк меня панком; когда он поступил в университет, познакомил меня с Джоном Пилом; Джон Пил открыл для меня мир музыки; а потом появился Earache - единственный лейбл, который захотел подписать Napalm Death, потому что Диг (Дигби Пирсон) оказался единственным человеком, увидевшим в нас потенциал. Если бы не мой двоюродный брат, Джон Пил и Диг, мы бы сейчас с тобой вообще не разговаривали. Я не могу говорить за Ли, Билла, Джима, Ника или Джастина. Если они не хотят обсуждать Scum, это их право. Я же готов говорить. Мне хочется, чтобы люди услышали эту историю из первых уст, такой, какой её помню я.
В новое переиздание Scum войдёт черновой микс. Что ты о нём помнишь?
Я вообще забыл, что мы сделали черновой микс первой стороны. Даже написал ребятам: «Только что прочитал в интернете, что существует черновой микс первой стороны...»
Дело в том, что черновой микс второй стороны действительно существовал, и он был только у меня и у Дига. Он никогда не расходился по рукам. По-моему, даже у Шейна его не было, хотя в те времена у него обычно оказывалось всё, что только можно было достать.
Я полез в коробку с плёнками, достал оригинальный мастер, и действительно, этот микс там оказался. Мы сделали его примерно за неделю до финального сведения. Тогда у нас просто не было времени одновременно и записать материал, и нормально его свести, поэтому сделали очень быстрый микс, чтобы взять его домой и послушать. Переизданий Scum уже было достаточно, но это издание для коллекционеров и для новых слушателей. Всегда будет кто-то, кто только открывает для себя Napalm Death. Горжусь ли я этим альбомом? Да. Я действительно горжусь этой записью. В ней есть особая энергия, и её слышно до сих пор. Мне кажется, альбом отлично выдержал испытание временем. Это две разные версии состава группы, две разные записи и два разных звучания, но каждый, кто участвовал в его создании, вправе им гордиться.
Какая сторона альбома тебе нравится больше?
Обе. Совершенно одинаково. Да, вторую сторону написал я. Есть песни, которые мне нравятся больше, есть те, что нравятся меньше. Она была сделана буквально в спешке. А вот над первой стороной у нас было время поработать. Многие песни были ещё ранними композициями Napalm, а потом пришёл я, и Джастин добавил своё металлическое влияние.
Первая сторона звучит чище, вторая, гораздо более панковская. Но хорошие вещи есть и там, и там. Честно говоря, я не из тех, кто садится дома слушать собственные записи. Но Earache прислал мне мастер, я быстро пробежался по трекам, и они действительно хорошо поработали. Звучание стало ярче, но при этом они ничего не испортили… Полный динамический диапазон - вот что важно!
Как ты сегодня воспринимаешь Scum по сравнению с From Enslavement to Obliteration?
На From Enslavement to Obliteration песни стали гораздо жёстче, точнее и прямолинейнее. Там намного больше риффов. Мне очень нравится гитарный звук Билла. На всём альбоме есть всего одно дополнительное наложение гитары, через классический усилитель HH с пружинным ревербератором. Сейчас такой усилитель уже никому не нужен, но нам удалось получить из него великолепный звук. Мы просто пришли в студию, и барабаны для двадцати семи песен были записаны за считанные часы. Я был невероятно доволен этим. Почти всё записывалось живьём, кроме одного гитарного наложения и вокала, который мы всегда записывали отдельно. Этот альбом получился гораздо более собранным. Если вторая сторона Scum звучала довольно мутно, а первая отличалась своей тяжестью - тут, конечно, чувствуется влияние Celtic Frost, этого мы отрицать не будем. Великолепное влияние, но пропущенное через Джастина: его фирменные подтяжки струн и маленькие флажолеты, которыми он любил начинать риффы. Для меня это два совершенно разных альбома. И если говорить именно о первом по-настоящему грайндкор-альбоме Napalm Death, я бы назвал From Enslavement to Obliteration. Потому что Scum - это фактически две разные записи. Первая сторона больше тяготеет к трэшу, а вторая - это просто грязь.
У нас с Биллом тогда было всего две репетиции. Мне приходилось ездить к нему домой. Ему только исполнилось семнадцать, он только сдал школьные экзамены, и родители не разрешали ему одному ехать в Бирмингем. Я садился на междугородний автобус, приезжал к нему, мы два раза репетировали, и я возвращался домой. Через две недели, когда я получил очередное пособие по безработице, я снова поехал к нему и мы ещё раз сыграли вместе. Потом его мама сама отвезла его в Бирмингем, чтобы убедиться, что всё в порядке. Она познакомилась с моей мамой. После этого у нас была всего одна репетиция накануне записи, а на следующий день мы записали всю вторую сторону альбома за один заход. Потом пришлось лишь немного подправить запись, потому что барабаны недостаточно хорошо пробивались в общем миксе.
Есть ощущение, что именно это сейчас и происходит. И это правильно. Судя хотя бы по тому, что я вижу в колледже, студенты всё чаще сами организуют концерты и придумывают разные форматы таких ивентов. Всё больше пабов снова начинают пускать промоутеров и разрешают использовать свои помещения. Им это тоже выгодно, нужно привлекать посетителей, будь то площадка на пятьдесят или на сто человек. Это действительно должно происходить. Конечно, нам повезло, что есть интернет, с его помощью гораздо проще донести свою музыку до людей. Но если говорить о живой сцене, о том, чтобы снова выходить «на улицы», мне кажется, дух DIY действительно возвращается. Сейчас снова продаётся больше гитар. Был период, когда вертушек для винила продавалось больше, чем гитар, но теперь гитар снова покупают больше. Я уверен, что только благодаря DIY сцена сможет по-настоящему возродиться.
Scum был невероятно важен для всех вас, и в профессиональном, и в личном смысле. Ты понимаешь, почему остальные участники не очень любят говорить об этом альбоме?
Жаль, что они не хотят об этом говорить и никогда особенно не хотели, но, в конечном счёте, всё упирается в отношения с лейблом. Лично для меня Earache сделал только хорошее. Всё очень просто: мой двоюродный брат увлёк меня панком; когда он поступил в университет, познакомил меня с Джоном Пилом; Джон Пил открыл для меня мир музыки; а потом появился Earache - единственный лейбл, который захотел подписать Napalm Death, потому что Диг (Дигби Пирсон) оказался единственным человеком, увидевшим в нас потенциал. Если бы не мой двоюродный брат, Джон Пил и Диг, мы бы сейчас с тобой вообще не разговаривали. Я не могу говорить за Ли, Билла, Джима, Ника или Джастина. Если они не хотят обсуждать Scum, это их право. Я же готов говорить. Мне хочется, чтобы люди услышали эту историю из первых уст, такой, какой её помню я.
В новое переиздание Scum войдёт черновой микс. Что ты о нём помнишь?
Я вообще забыл, что мы сделали черновой микс первой стороны. Даже написал ребятам: «Только что прочитал в интернете, что существует черновой микс первой стороны...»
Дело в том, что черновой микс второй стороны действительно существовал, и он был только у меня и у Дига. Он никогда не расходился по рукам. По-моему, даже у Шейна его не было, хотя в те времена у него обычно оказывалось всё, что только можно было достать.
Я полез в коробку с плёнками, достал оригинальный мастер, и действительно, этот микс там оказался. Мы сделали его примерно за неделю до финального сведения. Тогда у нас просто не было времени одновременно и записать материал, и нормально его свести, поэтому сделали очень быстрый микс, чтобы взять его домой и послушать. Переизданий Scum уже было достаточно, но это издание для коллекционеров и для новых слушателей. Всегда будет кто-то, кто только открывает для себя Napalm Death. Горжусь ли я этим альбомом? Да. Я действительно горжусь этой записью. В ней есть особая энергия, и её слышно до сих пор. Мне кажется, альбом отлично выдержал испытание временем. Это две разные версии состава группы, две разные записи и два разных звучания, но каждый, кто участвовал в его создании, вправе им гордиться.
Какая сторона альбома тебе нравится больше?
Обе. Совершенно одинаково. Да, вторую сторону написал я. Есть песни, которые мне нравятся больше, есть те, что нравятся меньше. Она была сделана буквально в спешке. А вот над первой стороной у нас было время поработать. Многие песни были ещё ранними композициями Napalm, а потом пришёл я, и Джастин добавил своё металлическое влияние.
Первая сторона звучит чище, вторая, гораздо более панковская. Но хорошие вещи есть и там, и там. Честно говоря, я не из тех, кто садится дома слушать собственные записи. Но Earache прислал мне мастер, я быстро пробежался по трекам, и они действительно хорошо поработали. Звучание стало ярче, но при этом они ничего не испортили… Полный динамический диапазон - вот что важно!
Как ты сегодня воспринимаешь Scum по сравнению с From Enslavement to Obliteration?
На From Enslavement to Obliteration песни стали гораздо жёстче, точнее и прямолинейнее. Там намного больше риффов. Мне очень нравится гитарный звук Билла. На всём альбоме есть всего одно дополнительное наложение гитары, через классический усилитель HH с пружинным ревербератором. Сейчас такой усилитель уже никому не нужен, но нам удалось получить из него великолепный звук. Мы просто пришли в студию, и барабаны для двадцати семи песен были записаны за считанные часы. Я был невероятно доволен этим. Почти всё записывалось живьём, кроме одного гитарного наложения и вокала, который мы всегда записывали отдельно. Этот альбом получился гораздо более собранным. Если вторая сторона Scum звучала довольно мутно, а первая отличалась своей тяжестью - тут, конечно, чувствуется влияние Celtic Frost, этого мы отрицать не будем. Великолепное влияние, но пропущенное через Джастина: его фирменные подтяжки струн и маленькие флажолеты, которыми он любил начинать риффы. Для меня это два совершенно разных альбома. И если говорить именно о первом по-настоящему грайндкор-альбоме Napalm Death, я бы назвал From Enslavement to Obliteration. Потому что Scum - это фактически две разные записи. Первая сторона больше тяготеет к трэшу, а вторая - это просто грязь.
У нас с Биллом тогда было всего две репетиции. Мне приходилось ездить к нему домой. Ему только исполнилось семнадцать, он только сдал школьные экзамены, и родители не разрешали ему одному ехать в Бирмингем. Я садился на междугородний автобус, приезжал к нему, мы два раза репетировали, и я возвращался домой. Через две недели, когда я получил очередное пособие по безработице, я снова поехал к нему и мы ещё раз сыграли вместе. Потом его мама сама отвезла его в Бирмингем, чтобы убедиться, что всё в порядке. Она познакомилась с моей мамой. После этого у нас была всего одна репетиция накануне записи, а на следующий день мы записали всю вторую сторону альбома за один заход. Потом пришлось лишь немного подправить запись, потому что барабаны недостаточно хорошо пробивались в общем миксе.
